Кафе очень маленькое, размером с типовую кухню. Здесь умещается лишь стеллаж, за которым хозяйка готовит суп, и два стола. За задним столом я как раз и сижу. На столе клеенка оранжевого цвета, прибитая маленькими гвоздиками по краям. Стены покрашены в зеленый цвет, и я могу видеть, как по ним проходились валиком. Мне нравится сочетание зеленого и оранжевого.

У стеллажа стоит хозяйка этого заведения. Она же повар, и официантка, и кассир. Приготовив очередную порцию супа, она поворачивается ко мне и спрашивает: bakso?

Я показываю ей указательный палец и на всякий случай поясняю свой жест: satu. Она улыбается, отворачивается и начинает готовить.

Справа от меня к стене приставлен узкий столик — полноценный стол тут бы не поместился. За столом едят две молодые индонезийки: одна в голубой, другая в красной футболке. Они сидят ко мне спиной. У них, как, впрочем, и у всех здесь, черные как уголь волосы. На столе, рядом с ними лежат их мотоциклетные шлемы белого цвета. На пластмассовой табуреточке брошены их толстовки. Правее них на холодильнике, в котором хранятся напитки, стоит цветок в горшке. На стене рядом с ним висит овальное зеркало в розовой пластмассовой рамке. Вид дешевого зеркала и цветка в горшке напоминает мне бедную российскую квартиру, и этим мне, наверное, так мило это место.

Металлический стеллаж, за которым происходит весь процесс готовки, состоит из рабочей поверхности и нескольких полок. Каждая полка занята чем-то необходимым для приготовления супа. Слева лежит лапша, скрученная в отдельные клубочки. На полке выше лежат овощи. По центру стоят тарелки в две невысокие стопки. Над ними — емкость соусом. На полочках справа лежит основной ингредиент супа — мясные тефтельки.

Хозяйка берет сверху тарелку, далее отработанным до автоматизма движением берет каждую из трех бутылок с разными соусами, стоящими перед ней, и добавляет их по очереди. Затем поварешкой зачерпывает бульон и наливает его в тарелку. Дальше добавляется лапша, нарезанные заранее овощи и тефтельки.

Хозяйка приносит мне суп. Однако я не буду его есть, пока не приправлю его по своему вкусу. Здесь делают суп специально не приправленным, позволяя посетителям это сделать на свой вкус. На столе передо мной стоят две бутылки с соусами. В одной — сладкий густой, в другой — соус чили. Я наливаю два соуса в одинаковой пропорции, перемешиваю, но суп остается не достаточно острым. Для этого в пластиковой баночке, прикрытой от мух крышечкой, стоит самбал. Этот соус, состоящий только из перемолотых высушенных стручков чили, по-настоящему острый. Я кладу всего лишь чайную ложку, и знаю, что этого уже будет слишком. Я пробую. Первые ощущения — горячо и остро! Я не могу определить, где заканчивается горячо, и начинается остро. Они сливаются воедино, и мне приходит в голову мысль, что неспроста в английском эти слова звучат одинаково — hot.

За это время на улице собралось несколько человек, ждущих своей очереди заказать суп и забрать его с собой. Они стоят в шлемах и болтают с хозяйкой. Для них она разольет суп в полиэтиленовые пакетики.

На улице мимо кафе проносятся мотоциклы с включенными фарами. Асфальт все еще влажный от постоянного дождя, льющегося уже несколько дней. Свет фар отражается в асфальте, и у меня снова дежа вю. Это я часто наблюдал осенью, возвращаясь домой затемно. Через дорогу заканчивает работать шиномонтажная мастерская. Уже восемь часов вечера.

Джей: Привет! Тебе привет от Маи!

С Маей я познакомился день назад. Мы сидели на крыше торгового центра в Джакарте и ужинали. Джей сказал мне, что к нам присоединиться его друг, и я ожидал встретить парня. Однако пришла девушка. Джей с ней мило беседовал, но не более того. Тем не менее, мне показалось, что они очень нравятся друг другу.

Меня распирает любопытство, и после нескольких приветственных реплик в скайпе я спрашиваю Джея в лоб:

Денис: Джей, а Мая твоя девушка?

Джей: А как ты думаешь? ;)

Денис: Думаю, да. Вы были очень нежны друг с другом, но при этом даже не касались друг друга, не говоря об обнимании.

Джей: Ха-ха! Да! На публике мы не можем выражать свои чувства.

Денис: Прости, но где вы тогда это делаете?

Джей: В разных секретных местах…

Денис: Например?

Джей: Ну в кино… или в квартире, когда нет родителей.

Я слышал, что парень с девушкой до женитьбы не могут не то, чтобы жить вместе, но даже остаться на ночь в одной комнате. Пусть даже они уже встречаются друг с другом лет десять, и им уже по двадцать пять лет, — это запрещено. Если вдруг узнается, что они до свадьбы живут вместе, соседи могут их вынудить съехать с квартиры.

Я решаю убедиться, действительно, ли все так серьезно:

Денис: Джей, а что вы на самом деле не можете спать друг с другом до того, как поженитесь?

Джей: Конечно, не можем!

Денис: Да… бедные вы ребята.

Джей: Почему бедные? — недоумевает Джей.

Я обескуражен ответом Джея. Я смотрю на экран компьютера и не понимаю, как должен ответить. Наконец, я решаюсь:

Денис: Ну…, — неуверенно начинаю печатать, — когда парень с девушкой встречаются, им через какое-то время хочется стать ближе друг к другу, в том числе, и в физическом плане. Поэтому я и написал, что ты бедный, т.к. тебе хочется Маю, но тебе этого не позволяет религия.

Последний ответ Джея меня вводит в еще больший ступор:

Джей: А кто сказал, что я ее хочу?! :-/

Я не знаю, что ему ответить. Я кое-как пытаюсь объяснить, что для нашей культуры совершенно естественно хотеть близких отношений с девушкой, с которой встречаешься.

На это Джей мне очень быстро отвечает всего одним предложением:

Джей: Я не хочу спать со своей девушкой, я хочу спать только со своей женой!

Я поражен его формулировкой. Он мог бы написать: «Я не могу спать со своей девушкой из-за религии». Но Джей написал именно: «Я не хочу…». Я еще раз восхищаюсь тем, на сколько мусульмане верят в то, что исповедуют.

Позже я пересказал наш с Джеем диалог другому индонезийцу, и ему слова Джея не показались ни капли странными. Он лишний раз подтвердил, что он девственник в 27 лет и не собирается спать ни с кем кроме своей жены.

Иногда, когда вечером я сижу в баре, окруженный со всех сторон индонезийскими парнями и девушками, которые являются моими ровесниками или даже старше, которые модно одеты (особенно девушки в облегающих футболках и коротких шортиках), которые флиртуют друг с другом, я не могу представить себе, что все они — девственники и, следовательно, в некотором плане — еще дети.

Джей закрепляет высоко на поясе покрывало, в которое он завернут. Отворачивается от меня — теперь он повернут лицом в сторону Мекки. Джей про себя произносит молитву, приседает, встает, кланяется. Потом я узнаю, что каждый его жест имеет определенное значение и не случаен. Я вижу, как Джей целиком ушел в себя. Через две минуты молитва закончена. Я спрашиваю:
— Этой тканью ты закрываешь колени?
— Да, но не только их. Ей я закрываю область отсюда (показывает на ребра) досюда (показывает ниже колен).

Мне интересно еще больше узнать об исламе, и я продолжаю спрашивать:
— Ты сказал, что есть обязательно число молитв в день. А можно молиться реже?
— Каждый сам решает, сколько ему уделять времени Богу. Есть обязательное количество молитв в день — пять. Но можно молиться чаще, тогда ты будешь ближе к Богу. Таким образом, каждый к концу своей жизни наберет разное количество очков.
— Очков? — удивленно переспрашиваю.
— Да, — как само собой разумеющееся отвечает Джей. — Например, я сейчас помолился и заработал два очка.
— То есть в день на молитвах ты зарабатываешь десять очков? — прикидываю я.
— Да, но я мог бы заработать больше, если бы молился сейчас в мечети. Тогда я бы заработал семь очков за молитву.
— Ааа! Получается, одна молитва в мечети равна почти трем молитвам дома. То есть ты мог бы, например, помолиться сегодня в мечети и пропустить следующие три молитвы?
— Нет! — смеется Джей, — очками так нельзя спекулировать.

Тема с очками меня очень заинтересовала:
— А есть какое-то количество очков, которое нужно заработать, чтобы попасть в Рай? Ну, знаешь, как в компьютерных играх: надо набрать тысячу очков, чтобы перейти на следующий уровень.
— Нет, такой цифры нет. Ты просто должен стараться заработать как можно больше очков.
— А про очки написано прямо в Коране? — недоверчиво спрашиваю. — Так прямо написан список дел и очков за них?
— Да, — подумав, Джей продолжает, — есть специальные дни, когда за молитву ты можешь заработать больше очков, чем обычно. Например, раз в году есть день, в который за молитву в мечети ты можешь заработать в сто раз больше очков!
— Прямо как выиграть супер-приз! — восторженно произношу я.

Разговаривая с Джеем, я вижу его непоколебимую веру в то, о чем он говорит. Со временем я узнаю, что Джей очень религиозен. Он молится больше положенных пяти раз.

Помню мы сидели как-то вечером в его комнате: я что-то делал за компьютером, Джей читал. Потом Джей сказал, что ему надо поспать и заснул на два часа. В двенадцать ночи он проснулся специально для того, что помолиться. «Эта специальная молитва, — объяснил мне Джей, — за которую дается больше очков, потому что ты спишь и специально просыпаешься, чтобы помолиться. Это сложнее сделать».

Так как мусульмане молятся часто, молельные комнаты есть везде: в кафе, паромах, офисах, автобусных терминалах. Общаясь с разными мусульманами, мне приходилось часто внезапно от них слышать: «Я тебя оставлю на пару минут, мне надо помолиться». Это могло быть произнесено совершенно в разных местах: начиная от птичьего рынка и заканчивая маленькой фермерской деревушкой.

Позже я буду еще не раз разговаривать с Джеем о его религии, и он каждый раз будет меня чем-то удивлять. Так, например, совсем недавно мы разговаривали с ним об ограничениях, которые ислам накладывает на близкие отношения. Об этом написана вторая часть Диалогов.

• Берете растворимый кофе, который вам больше всего нравится. Подойдет простой черный или три-в-одном.
• Заливаете его кипятком. Но кипятка наливаете чуть-чуть, где-то треть стакана. Тщательно размешиваете.
• Кидаете несколько кусков льда. Лед начинает таять, и стакан сам наполняется до краев холодной водой. Кофе мгновенно становится холодным.
• Добавляете еще пару кусков льда, чтобы поддерживать холодную температуру в стакане и подаете любимому мужу (в случае Полины Новосёловой) или пьете сами.

Этот кофе отлично освежает в жаркий день и неплохо утоляет жажду.

Когда я вернулся в Джакарту, я жил снова в том же доме и в той же семьей. Я ехал из аэропорта той же дорогой, что и в первый раз. Только через некоторое время я осознал, что на все, что меня окружало, я теперь смотрел спокойно. Но в первый раз все было совсем иначе.

1.

Настоящее

Сейчас я еду в такси по хайвэю. Уже темно. Такси сворачивает с трассы и попадает на улицу одного из районов на окраине Джакарты. По краям улицы стоят одноэтажные уродлиые бетонные коробки, в которых расположены продуктовые магазины, мастерские, забегаловки, парикмахерские, прачечные. Я смотрю из окна на улицу, и она сейчас мне не кажется какой-то особенной.

Два месяца назад

Но она мне казалась такой, когда я прилетел в Джакрту в первый раз. Такси свернуло с хайвэя и влилось в поток мотороллеров, кишащий на маленьких улочках. Я смотрел через лобовое стекло и пытался безуспешно выявить правила, по котором ехали все эти мотоциклы и машины. Мотороллеры выезжали на встречку, потом резко возвращались в свой ряд, грубо подрезая автомобили. На одной полосе бок о бок могло ехать четыре мотоцикла, едва не касаясь друг друга. Число мотороллеров превышало любые пределы, к которым я был готов. Они обгоняли такси со всех сторон, и я себе тогда представил плетущуюся без сил старую корову, которую облепили со всех сторон мухи и слепни.

На одном мотороллере могла уместиться целая семья: муж, жена, двое детей. Вдобавок, они могли с собой везти мешок риса, колесо от машины, детский велосипед, водопроводную трубу. По краям дороги стояли тележки со всякой съедобной всячиной. В них что-то жарили, и из них валил дым. В этот хаос вмешивались пешеходы, перебегающие дорогу ценой своей жизни.

«Как они тут живут?» — тогда вертелся у меня вопрос.

2.

Настоящее

Такси останавливается у улочки, ведущей вглубь одноэтажных домов. На этих улочках все дома кажутся мне одинаковыми, и от этого мне сложно здесь ориентироваться. Чтобы найти дом индонезийца, у которого мы собираемся остановиться, я повторяю про себя: направо, направо, налево. Только так я смогу отыскать его дом среди сотен таких же домов. Я иду по улочкам и уже понимаю, что здесь живут семьи, составляющие средний класс. Дома лишены роскоши, но при этом они прочные и построены из бетона. В них — несколько комнат, электричество, вода, телевизор.

Два месяца назад

По этим улочкам я уже шел, когда приехал сюда в первый раз. Нас тогда встретил индонезиец, у которого мы собирались остановиться. Мы встретились у магазина на главной дороге, и он повел нас домой. Вскоре мы свернули на маленькие улочки, и тут я подумал: «Вот они — трущобы».

Дорога была выложена бетонными плитами, неплотно прилегающими друг к другу. От недавнего дождя образовалось много луж, и я был по щиколотку в воде. По бокам я видел уродливые домики, плотно прижавшиеся к соседским домам. Тогда они показались мне очень бедными и страшными. У некоторых домов стояли тележки, в которых продавались нехитрые продукты: растворимый кофе, чипсы, сигареты. На встречу шел мужик с похожей тележкой, звонил в колокол и что-то орал.

«Это все мне снится», — шепчу я себе.

3.

Настоящее

Мы находим дом нашего индонезийца. Крыльцо выложено плиткой, и здесь следует снять обувь. Внутри дом кажется уже родным и уютным. Мебели немного, но при этом есть все необходимое. В комнате, где я буду спать, на лицо все признаки состоятельной семьи: MacBook, LCD-дисплей, кондиционер. Это может позволить себе далеко не каждая семья. Комната сойдет за очень хороший номер в отеле. Я останавливаюсь в более дешевых номерах.

Я распаковываю рюкзак, достаю туалетные принадлежности и иду в ванную комнату. Конечно, она отличается от наших ванных комнат, но, тем не менее, довольно комфортная: европейский унитаз, в котором работает смыв воды (как правило, в Азиатских странах приходится смывать вручную), душ. На шкафчике стоит рулон туалетной бумаги — большая редкость здесь, даже экзотика. Под потолком сидят два паука, а за трубой прячется таракан. Здесь насекомые везде, и к ним начинаешь относится спокойно. Я рад, что приехал снова в этот дом. Он гораздо комфортнее многих, и я знаю, здесь мне будет хорошо.

Два месяца назад

Индонезиец открывает калитку, и я вижу перед собой неказистый дом. Мы входим, и первое, что я вижу, два мотоцикла в прихожей, прямо внутри дома. Меня поражает беднота внутри дома. Дом тускло освещен, никаких обоев на стенах, никаких элементов декора, даже никаких картин или фотографий. Дом небольшой, а комнаты — еще меньше. В гостиной стоит старый диван, кресла и древний телевизор. На диване сидит неопрятная женщина в старом вытянутом халате. Такое ощущение, что она лет двадцать не брала в руки расческу. Это мать индонезийца. В гостиной стоит шкаф с посудой. Она вся разная, как в школах или детских садах. Мне вспоминаются коммунальная квартира, которую я посещал в детстве каждые выходные, когда учил французский.

Я достаю косметичку и иду в душ. Дверная ручка сломана. Ванная комната — метр на метр. Стены покрашены в голубоватый цвет, штукатурка от сырости местами отваливается. Пол весь мокрый. В углу стоит унитаз, тоже мокрый. Душевой — нет. На стене просто висит душ. Шторок тоже нет, из-за этого все вокруг мокрое. Вода в душе только холодная.

Я озираюсь по сторонам. Под потолком сидят два больших паука и смотрят на меня. «Привыкну ли я к этому?»

— Привык.

Сначала жители ближайшей деревушки пьяные возвращались мимо домой. Потом я проснулся от того, что рыбаки вышли рыбачить и перекрикивались с лодок. Под утро мне слышалось, что кто-то все время ходит рядом.

В следующий раз я проснулся уже от света, проникающего через тент палатки. Было без пяти семь. Я вылез из палатки. Утро было удивительно спокойным и тихим.

Сейчас я сижу у воды на песке. Это маленький кусочек пляжа, отгороженный слева и справа здоровенными валунами. Вода — сплошное спокойствие, только мелкая рябь на дает ей целиком превратиться в зеркальную поверхность. На расстоянии трех-четырех километров, почти у самого горизонта, я вижу бурные волны. Они разбиваются там о рифы, и я могу наблюдать стену брызг, непрерывно тянущуюся вдоль всего горизонта. Так как волны далеко, я могу их только видеть, но не слышать.

Сегодня очень красивое небо. Прямо напротив меня висит большое воздушное белое облако. Его отражение на воде простирается от полосы волн вдалеке до самого берега, чуть не касаясь меня. На сцене облако сегодня — главный персонаж. Перед ним и чуть выше — легкие перестые облака. Там, где между ними разрывы, видно небо. Благодаря утреннему часу, оно нежно голубое, местами белесое.

Краем глаза я замечаю солнце, которого до сих пор не было видно. Солнце постепенно появляется сзади, все настойчивее светя мне в глаза. Благодаря солнцу, на облаке, которое по-прежнему висит на своем месте, появились тени; от этого оно стало объемным и, мне кажется, более могущественным.

Мимо меня прошла филиппинская женщина средних лет. Как многие деревенские жители она мало внимания уделяет своему внешнему виду. Поэтому на ней сейчас синяя футболка с белой надписью на спине «Batch ’97» и тонкая зеленая юбка в белую клетку. В руках она держит маленькое полотенце, чтобы вытирать пот с лица или класть на голову вместо кепки.

За то время, пока я пишу, мимо меня проплыло несколько лодок. Сейчас — это ярко желтая лодка с мотором, изящной формы, в которой стоят двое парней, скорее всего, рыбаков. Правее и ближе ко мне плывет другой рыбак. Но его лодка без двигателя, поэтому он вынужден стоять и грести длинным веслом. От этого он похож на венецианского гондольера. Однако, думаю, если ему об этом скажу, он не будет знать, где находится эта Венеция и отчего там плавают на лодках.

У берега, левее от меня стоит большая рыболовецкая лодка. Вчера ночью при свете луны она смотрелась зловеще. Лодка была целиком черной, и был виден только ее силуэт. Сейчас я вижу, что она вовсе не такая страшная, а, наоборот, яркая и веселая. Лодка покрашена в три цвета полосками, идущими вдоль корпуса. Сверху зеленая полоса, затем синяя, снизу — красная. К лодке по бокам приделаны поплавки. Это типичная конструкция лодок для в юго-восточной Азии. Поплавки не дают лодке перевернуться.

Сзади меня — стена, отгораживающая территорию гостиницы. В этой гостинице я планирую остановиться на ночь. Я уже третью ночь провел в палатке, и без душа чувствую себя скверно. В моем путеводителе — Lonely Planet — написано, что это тут самый дешевый отель. Номер здесь стоит 700 песо (450 рублей). Пойду узнаю.

Вместо привычных трех приемов пищи, филиппинцы едят пять раз в день. Еда — везде: на улицах, в переходах метро. Здесь такое разнообразие еды, что многие иностранцы поправляются за месяц на десяток килограмм. Пробыв на Филиппинах полтора месяца, я понимаю, что набрать здесь лишние десять-пятнадцать кило никакого труда не составит. Готовят филиппинцы очень вкусно. Вдобавок, в каждом регионе, которых здесь очень много, есть свои местные блюда, которые, конечно, очень хочется попробовать.

Филиппинцы едят очень много — тут одной порции легко хватит двоим. Рис обязательно присутствует на столе. Если ест несколько человек, то на столе будет стоять здоровая кастрюля, до краев наполненная рисом.

Выпить — не менее любимое дело. По вечерам везде можно увидеть филиппинцев с бутылкой крепкого (7,5%) местного пива Red Horse или бутылкой тут всеми любимого темного рома Tanduay. Кто победнее, пьет местный джин, который тут стоит копейки. Когда едешь днем по южным деревням, видишь отдыхающих филиппинцев (у них днем сиеста), сидящих рядом с канистрой похожего на квас, только очень кислого, пальмового вина, который они сами и гонят. Это вино убийственно дешевое — 4 рубля за пол литра.

Филиппинцы уравновешены

Я раньше писал, что филиппинцы остаются счастливы, несмотря на все проблемы, которые их окружают. Позже я обратил внимание на их удивительную уравновешенность и спокойствие. За все это время я не видел, чтобы кто-то на кого-то повысил голос или просто раздраженно разговаривал. Такие спокойные они уже с самого детства.

Можете ли вы себе представить, что за полтора месяца путешествия по Филиппинам, я ни разу не слышал детского плача. Почти каждый день я провожу по три-пять часов в автобусах, в которых находятся маленькие дети. Эти автобусы бывают до отказа набиты людьми, бывают иногда душными, а иногда и холодными. Но все дети стойко переносят эти многочасовые переезды без единой жалобы.

Совсем недавно мне пришлось ехать в джипни, в котором было в два раза больше народу, чем он мог в себя вместить. В салоне, в основном, сидели женщины с детьми от пяти месяцев до трех лет. Мы ехали три часа по горной дороге, которая извивалась подобно змее. Я сказал «по дороге»? Нет, на самом деле, это была просто грязь, которая от многодневных ливней, местами превратилась в болото. Автобус кидало на поворотах то вправо, то влево, и слегка подташнивало от резкого торможения и постоянной тряски. Интересно будет упомянуть, что на крыше расположилось около десяти военных в полном обмундировании и автоматами. Вот так мы ехали три часа. Я видел, как плохо было взрослым уже спустя двух часов езды. Чего уж говорить о детях! Девочку прямо напротив меня здорово укачивало. Но за все это время ни один ребенок не то, чтобы не захныкал, но даже не пожаловался.

Когда я сутки плыл на пароме до Манилы, то ночевал на палубе, на которой стояли десятки двухярусных кроватей. Стен не было, и поэтому плач детей, которых было полно, был бы слышен ото всюду. Когда я это увидел, то подумал: «Веселая будет ночь!», т.к. в России это был бы кошмар. Но за сутки я не услышал ни единого плача.

Дети странным образом находят себе занятия и ведут себя так, что их вообще не слышно. От этого они кажутся мне мудрее и взрослее своих ровесников в других странах, например, России.

Сначала в аэропорту они мне показались жутко неприятными, но мое мнение изменилось на диаметрально противоположное. Мое мнение о филиппинцах складывалось постепенно на основании их поведения. Поэтому я просто опишу некоторые ситуации, описывающие их характер.

Так как у меня получилось очень много написать (больше трех вордовских страниц), я выложу половину сегодня, половину — завтра.

Филиппинцы любят петь…

…и совершенно не стесняются это делать. При этом они удивительным образом сочетают общение с пением: они могут говорить, потом спеть пару строчек и после этого продолжить свой рассказ. Или могут что-то делать — готовить или мыть посуду — и вдруг начать петь. При этом они не бурчат себе что-то под нос, а поют во весь голос, то есть так, что все окружающие их слышат.

Совсем недавно вечером сидел в кафе горного городка, именуемого Сагада. Посетители кафе ели и тихо разговаривали друг с другом, чтобы никому не мешать. На кухне кафе играла незатейливая музыка, пока на смену ей не пришла какая-то песенка. И тут повар с кухни стал подпевать. К нему присоединились еще сотрудники, и скоро в кафе была настоящая живая музыка. Филиппинцы, к тому же, очень хорошо поют, и слушать их одно удовольствие.

Впервые я узнал о том, что филиппинцы любят петь, в забегаловке какого-то маленького городка. Вспоминаю, как я там обедал, а за соседним столиком сидели студенты: два парня и одна девушка. Они то болтали, то спонтанно начинали петь в три голоса. Один начинал, к нему присоединялась девушка, время от времени подпевал третий. Помню, я пребывал в том состоянии, когда кажется, что все вокруг тебя, происходит не с тобой. Простецкая забегаловка, столы с клеенками, простая еда и прекрасное пение, наполняющие все помещение.

В городе Думагете, который находится на юге большого острова Негрос, мы встречались с молодой семейной парой: парню 33 года, девушке не знаю, сколько лет, знаю лишь, что она была на девятом месяце беременности и ждала мальчика. Мы сидели вечером после захода солнца на набережной города и болтали. Парень спрашивал меня про Россию, девушка сидела рядом, молчала и была где-то далеко в своих мыслях. Я как раз рассказывал о том, что в отличие от Филиппин, где есть только два времени года — сухой и мокрый, в России — их четыре. Тут девушка очнулась и прекрасным голосом спела: Winter, Spring, Summer and Fa-a-all. Спев четыре слова, она замолкла и снова погрузилась в свои мысли.

Филиппинцы устанавливают везде караоке. Караоке можно встретить в самых невероятных местах, даже на паромах. Причем, независимо от того, сколько идет паром, — сорок минут или несколько дней — на нем будет обязательно караоке. Автоматы караоке для кафе продаются здесь в магазинах электроники наравне с телевизорами и музыкальными центрами.

Филиппинцы приветливы и общительны

Представьте, что вы приехали в небольшой незнакомый городок, гуляете по его улицам, а его жители ото всюду кричат вам: Привет!, Как дела?, Куда идешь?, Как тебя зовут? А каждый встречный пешеход вам широко улыбается. На Филиппинах все именно так, без малейшего преувеличения!

Когда проезжаешь местную деревню, местные жители тебя обязательно заметят. Неважно, едешь ты на автобусе, мотоцикле, идешь пешком — ты будешь замечен! На тебя ото всюду будут сыпаться приветствия. Кто-то сидит у дороги и кричит тебе Hello, кто-то сидит во дворе или у себя в комнате и тоже кричит тебе Hey, Joe! Дети выбегают со двора, чтобы посмотреть и познакомиться с тобой. При этом все, действительно, рады тебя видеть и улыбаются тебе. В отличие от европейцев, у которых улыбки в большинстве случаев натянуты, филиппинцы улыбаются тебе по-настоящему искренне. Их естественные улыбки невольно наполняют тебя счастьем и оптимизмом. Я не могу себе представить, как можно быть на Филиппинах и грустить с такими радушными и счастливыми людьми. Это просто невозможно! Мне думается, пребывание на Филиппинах — самый мощный антидепрессант.

Филиппинцы неравнодушны и внимательны к другим

Тут каждый друг другу помогает, причем делает это абсолютно добровольно:

• Охранники на входе всем открывают двери. В бистро они убирают подносы со столов, хотя могли легко бы этого не делать. И все это делается с улыбкой. А теперь на секунду представьте наших охранников :)
• Кондукторы в автобусах помогают пассажирам занести свои сумки. Если автобус остановила женщина, кондуктор спустится, возьмет ее сумки и затащит в автобус. На выходе он обязательно донесет сумки прямо до ее крыльца. Естественно, это не его должностная обязанность.
• Водители трициклов и такси всегда помогут достать багаж, надеть рюкзаки, хотя могли бы остаться сидеть за рулем.

Филиппинцы не остаются равнодушны, когда видят, что у кого-то проблемы. Например, когда едешь в джипни и хочешь попросить водителя остановиться, надо постучать чем-то звонким по поручню — это такой условный сигнал. Но бывает, что водитель не слышит  и продолжает ехать . (Многие из нас сталкивались с таким в наших маршрутках). Так вот, если водитель вдруг не услышал, то мгновенно начинает галдеть весь автобус: кто-то кричит, другой свистит, третий бьет руками по потолку. Безучастных — нет!

Здесь каждый тебе поможет. Если кто-то не может (например, не знает английского), то он обязательно найдет того, кто сможет тебе помочь.

Вспоминаю случай, когда вернулся с острова Бохол в город Думагете. Был уже вечер, и улица была темной и пустынной. Вдруг сзади я услышал крики и обернулся. На меня бежал парень, а за ним целая толпы народу: впереди — подростки, сзади — дети. Толпу догоняли даже четыре старика на мотоциклах. Толпа догнала впереди бежавшего парня, повалила, повязала и повела обратно. Видимо, он что-то украл или как-то иначе провинился. Что меня тогда поразило, это то, что бежала за парнем вся деревня, примерно человек тридцать. Здесь каждый — за всех, и все — за одного. Прямо как, блять, Дартаньян.

Продолжение поста

Потом в XVI веке приплыл сюда Магелан и сказал: «Теперь вы все под Испанией», — и стал всем усиленно навязывать христианство, за что его тут быстро и убили ибо не хуй себя так невежливо вести в гостях.

На его место приплыл Легазспи, который продолжил обращать филиппинцев в христиан и, надо сказать, весьма успешно. Он умудрился договориться с правителем каждого острова и даже объединять их. Проблемы возникли только с Минданао (большой остров на юге), жители которого, к тому времени уже были мусульманами и никак не хотели ни с кем объединяться и уж, тем более, принимать христианство.

Лирическое отступление:

Проблема с Минданао так до сих пор не решена. Минданао остается исламской территорией, на которой «выращиваются» борцы за независимость, которые потом устраивают теракты в крупных городах Филиппин. Так как государству так и не удалось договориться с Минданао, оно решила бороться с террористами другим путем — расставив на каждом углу вооруженных до зубов полицейских. Здесь невозможно зайти в торговый центр или метро без того, чтобы не обыскали тщательно твои сумки и тебя самого. На входе в кафе, магазины, бистро, банки стоит охрана с автоматами или дробовиками, у которой есть carte blanche на открытие огня по террористам.

Филиппины пробыли испанской колонией три века. Испанцы ничего полезного для страны за этого время не сделали за исключением постройки во многих городах соборов, которые сейчас выделяются своими прекрасными фасадами на фоне убогих бетонных двухэтажных зданий, построенными филиппинцами. Недовольство филиппинцев росло. Вдобавок к тому времени Испания была ослаблена войной с США. Короче, в конце восемнадцатого века, а именно в 1898 году, Филиппины были проданы по дешевке США.

США, кажется, не были особо рады своему приобретению и не знали толком, что им с ним делать. Было решено развивать Филиппины. Именно США в начале XX века принесли сюда систему образования, благодаря которой большинство филиппинцев получило возможность учиться. До этого системы образования на Филиппинах не было вообще; образованными были только единицы, которые могли позволить уехать за границу и там учиться. Так что тут американцы молодцы — сделали хорошее дело.

В ходе второй мировой войны сюда высадились японцы, но, не успев толком тут обосноваться, были изгнаны американцами. Японцы оставили за собой свои потопленные корабли у берегов, которые сейчас служат туристам отличными площадками для дайвинга.

По окончании войны США сделали заявление, в котором даровали свободу Филиппинам. Однако, на деле, страна до сих пор остается сильно зависимой от Америки в экономическом и политическом плане. С 1991 года США реанимировала свои военные базы на Филиппинах.

Приход США на Филиппины имеет как положительные, так и отрицательные последствия. С одной стороны, Филиппины за короткий промежуток времени стали более или менее цивилизованной, образованной страной с уровнем грамотности населения 93%. С другой стороны, Филиппины целиком утратили свою культуру и стали очень американизированными. Это особенно заметно в больших городах, где по своей природе худощавые филиппинцы стали гораздо полнее (если не сказать толще) от постоянного поедания гамбургеров, жареной картошки и прочей вредной американской еды. Филиппинцы в больших городах постоянно что-то потребляют, из-за чего здесь большое количество торговых центров в десяток этажей.

Филиппины — уникальная страна: с одной стороны, азиатская, но с другой, скопировавшая американские шаблоны поведения и целиком утратившая свою культуру.

Удивительно, насколько тут многие бедно живут, при этом тяжело трудятся, и при этом оставаясь счастливыми!

Здесь я еще ни разу не видел никого с грустной миной на лице на подобие той, с которой ездят наши русские люди в метро и маршрутках. Тут никто не жалуется, а, наоборот, улыбается. И это абсолютно искренне! У филиппинцев от постоянной улыбки на лице образуются мимические морщины, от чего их лица в буквальном смысле всегда излучают радость.

Кажется, ничто не может заставить филиппинцев заставить перестать улыбаться. Бывает, едешь в переполненном автобусе, все места заняты, поэтому приходится стоять в проходе; тебя кидает вправо и влево на крутых поворотах; в салоне жарко, и ты весь мокрый… а филиппинцы стоят и смеются. Им смешно, что все вот так вот хуево.

Недавно плыл на пароме, где на палубах бок о бок стоят двухъярусные кровати. Увидев это, я, мягко сказать, охуел — мне все это напомнило эвакуацию тяжело раненных военных. А филиппинцы сидят на кроватях, едят, смеются, заворожено смотрят телек как дети — им нет дела до того, что вокруг их.

Такое отношение к жизни у филиппинцев получило название bahala na. Оно означает, что все, что происходит, проходит как бы мимо филиппинцев  и не касается их самих, они остаются лишь наблюдателями. Поэтому, что бы ни произошло, улыбка не сходит с их лица.